Мария Нестерович: (2) из Москвы в Новочеркасск через Оренбург

(начало здесь) Началась обычная для тех времен жизнь, с дежурствами домовых комитетов на лестницах. Из дому нельзя было высунуть носа, над Арбатом все время летали артиллерийские снаряды, направляемые в Александровское училище и попадавшие в частные дома. День и ночь шла пальба. Велика была моя радость, когда ночью, во время орудийной стрельбы, сидя на лестнице и услышав стук в дверь, я увидела юнкеров. Кто-то из нас отпер. — Здесь живет сестра Нестерович? — Здесь. Что вам угодно? — Мы хотели узнать, жива ли она; говорили, будто убита на Театральной площади. Я хотела сейчас же бежать с ними в училище, но домашние удержали. Ночь провели мы на лестнице в дежурствах, а под утро разошлись по квартирам — поспать немного. Только и думалось о том, как бы пробраться в комитет или в училище. К тому же один купец обещался дать 2000 рублей. Жаль было терять эту сумму. Пригодилась бы теперь. Наконец я решила во что бы то ни стало убежать из дому… В 9 часов утра мой и след простыл. Все еще спали, когда я ушла, оставив записку на столе: «Ухожу в комитет. Когда вернусь, не знаю. Целую. Ваша Мушка». Когда я пришла к купцу за обещанными деньгами, — не помню теперь, кто это был, — жертвователь мой немало удивился. — А я боялась, не раздумали бы дать… — Нет, сударыня, за храбрость вашу добавлю еще три тысячи, получите пять. Как я торжествовала, деньги были очень нужны. Ведь из комитетских сумм нельзя было брать… Часа в два я попала в комитет. Солдаты шумно обрадовались. Крылов рассказал, что обошел все рабочие кварталы: много народу присоединяется к большевикам, идет к ним четыре тысячи рабочих из Петрограда; горсточке наших героев не выдержать! Я просила Крылова напечатать побольше удостоверений о принадлежности к нашему Союзу. Что-то тянуло меня в Александровское училище, хотя солдаты и не хотели пускать. Взяв с собою три фунта сала, я все-таки вышла, да напрасно. Продолжалась сильная пулеметная и ружейная перестрелка. До позднего вечера я пряталась в подворотнях. Лишь поздно вернулась домой на Арбат, опять не попав в училище. Москва переживала ужасные дни. Я узнала, что в Александровском училище два дня все не ели, а пробраться туда не было никакой возможности. Как львы, кряду восемь дней дрались герои-патриоты, которых оказалось так мало в России. На восьмой день полковник Рябцев сдал Александровское училище и поручился за безопасность всех в нем находившихся. Всюду было слышно: измена, измена. В Александровском училище те, кто были там, решили — прямо на Дон, к Каледину, или — соединиться с Корниловым, пробивавшимся со своими текинцами из Быхова тоже на Дон. Решили искать помощи в комитете бежавших.(…) В первый день по сдаче училища пришли ко мне офицеры, переодетые солдатами, из второй автомобильной роты и два юнкера. Принесли бумагу, в которой значилось, что сегодня же надо вывезти из Москвы 32 офицеров и нескольких юнкеров. Я обещала сделать все, чтобы офицеры могли бежать. Выдав находившиеся при мне 300 рублей и удостоверение из комитета, я попросила всех уезжающих собраться сегодня вечером в Деловом дворе, а сама проехала в комитет, так как хотела удостовериться в настроении солдат, которых предстояло ознакомить с планом моей работы. Солдаты моему приходу были рады, мы целых два дня не виделись. Я обедала в комитете, а в 4 часа устроено было заседание, во время которого один за другим приходили офицеры и юнкера, переодевались в солдатскую одежду и получали документы пленных. Многие оставались после непрерывных восьмидневных боев поспать и поесть. На заседании я заявила солдатам: — Дорогие мои, хочу быть вполне откровенной. Ведь у меня была с вами одна цель — помощь оставшимся в плену. Вам известно, что с первого дня войны, — мне было восемнадцать лет, — я уехала на фронт и служила вам. Многие из вас знают, сколько из-за вас я выстрадала в плену и как на вас же продолжала работать, освободившись из плена. Вы помните, что я застала в комитете, и видите — что оставляю, уходя из него. А уйти необходимо. С болью покидаю вас, но теперь мой долг — помочь несчастным офицерам и их семьям. Когда я кончила, долго молчали солдаты, лица у них вытянулись. Первый заговорил Крылов: — Марья Антоновна, неужели же вы считаете нас такими же подлецами, как тех, что с красным бантом ходят? Неужели мы не заслуживаем вашего доверия и тех офицеров, с которыми дрались против большевиков? Неужели не понимаем? Рассчитывайте на нас — все сделаем, что вы скажете, и пойдем, куда скажете. Другого ответа я и не ждала… Но нельзя было терять времени. Офицеров приходил
о все больше и больше. Крылов подписывал удостоверения, их требовалось более двухсот, так как каждому офицеру надо было запастись двумя. Офицеры, приходившие ко мне утром, тоже явились. Поезд отправлялся в сторону Новочеркасска вечером. Всякий, кто не имел денег, получил от меня по 100 рублей. Так, первая партия в 142 человека уехала врассыпную с разных вокзалов. Чтобы не возбуждать подозрений, я порекомендовала Крылову сообщить совету, что комитет решил распустить на родину солдатскую команду, находившуюся тогда в Москве. Крылов поехал в совет, где большевики обрадовались такому решению и тут же позвонили во все комендантские управления на вокзалах, прося оказывать помощь бежавшим из плена. Этой хитростью мы обошли большевиков. Они сами же помогли нам при отправке офицеров на Дон и в Сибирь! Мы проводили первую партию героев. Семьи многих из них были тоже на вокзале. Подошла ко мне какая-то старушка и тихо проговорила: «Пусть вас Господь благословит, вы спасли мне сына, а внукам отца». Многие еще подходили, просто говоря шепотом: «спасибо». Дома мы застали двух оренбургских казаков, бежавших из плена, и теперь возвращавшихся в Оренбург. Я предложила комитету написать атаману Дутову письмо. Оренбургские казаки согласились доставить его по назначению. В бумаге, написанной атаману, указывалось, что комитет бежавших безусловно против большевиков и просит атамана всегда на комитет рассчитывать. Казакам поручили передать на словах атаману, что я сама скоро буду. Было решено, что завтра же я и поеду с партией офицеров и юнкеров (всего 70 человек) в Оренбург. Нужны были деньги… Я направилась к А.А. Понизовкину. Выслушав меня, он спросил: «Сколько?» Я запнулась, никак не предполагала я в то время, что придется отправить такое количество офицеров. Думала, откровенно говоря, человек 200—300. Я попросила Понизовкина 20 000 рублей. Около 2000 у меня имелось. Мне казалось, что хватит. К тому же я рассчитывала еще на Второвых. К ним и наведалась, но никого из мужчин не застала дома. Приняла меня любезно Софья Ильинична и сказала, что может пока дать 2500 рублей. Вскоре вернулся сам Второв и обещал еще 100 000 рублей. Десятую часть он дал мне тут же для начала. От Второвых я вернулась в комитет, где творилось что-то неописуемое. Толпилось столько переодетых офицеров, что пришлось их отправить в нашу команду на Цветной бульвар, где было безопасней. Я предложила Крылову просить в совете о продовольствовании прибывающих членов союза в 201 подпрапорщик. Крылов так и сделал. Его просьбам вняли, но потребовали, чтобы прибывающих он срочно отсылал по домам. Крылову сообщили также, что на вокзалах будут усилены патрули: из Москвы, мол, бежит много белогвардейцев. Нас это не касалось. Все складывалось куда удачнее, чем можно было предполагать. В тот же вечер мы заготовили нужные бумаги. Мой отъезд был решен на 4 ноября. Было поздно, когда я вернулась домой готовиться в путь. В день отъезда я была в комитете около 4 часов дня, поезд уходил в 7 часов вечера. Чтобы убедиться, нет ли на наш счет подозрений в совете, Крылов и Андриенко со мною туда поехали. Нас принял член совета, у которого я попросила о выдаче удостоверения мне и Андриенко в том, что мы едем в качестве сопровождающих команду. — Если не получу такой бумаги, — заявила я, — не поеду. — Вы правы, — ответил большевик, — можете где-нибудь застрять с командой. Не прошло и 15 минут, как бумага была написана. Я не верила глазам. Крылов рассмеялся: — Удивительное дело. Эта сволочь пляшет по вашей дудке! Нужно было спешить. Времени оставалось в обрез. В комитете дым коромыслом. Одному офицеру не хватило сапог — Крылов не долго думая отдал свои. На прощанье офицеры целовались с солдатами. Трогательные были сцены. Один из уезжающих сказал: — Пока есть в России такие солдаты — не погибнет Россия. Собрались все офицеры, выстроились возле комитета и зашагали на вокзал. Там было много красноармейцев, которые разговорились ними, не подозревая обмана. Да и я очень мило беседовала с красноармейцами, называя их «ребятами». Андриенко пошел к начальнику станции требовать вагона. Мы немедленно получили его. Офицеры рассказывали о моем плену в Германии. Когда мы погрузились, красноармейцы кричали: «Ура, бежавшие! Ура, сестра Нестерович!» Под эти крики мы укатили из Москвы. Долго еще доносилось «ура». Итак — спасены! Я отвернулась, чтобы никто не заметил моих слез… На первой же остановке к нам пробовали ворваться какие-то солдаты (мест в поезде не было). Они с руганью требовали, чтобы впустили, но, когда узнали, кто мы такие, то
тчас прекратили атаку вагона. Все же я предложила впустить некоторых. Они разместились в коридорах и на ступеньках вагонов. Многие ехали в Самару, нам было по пути. Офицеры звали Андриенко «начальником», а ехавшие с нами большевики, среди которых немало матросов, всю дорогу нас угощали; один даже подарил офицеру 500 рублей… До Оренбурга добрались благополучно, не встретив во всю дорогу ни одного интеллигентного лица. Сплошная волна нижних чинов, бежавших с фронта матросов и вооруженных рабочих. Эти свирепые ватаги, забиравшиеся на крыши и буфера, мало походили на людей. До Оренбурга мы ехали около трех суток. Прибыли только 7 ноября, в 2 часа ночи. Попросили поставить наш вагон на запасной путь. Обрадовались нам уехавшие днем раньше нас оренбургские казаки, они дежурили на вокзал и сообщили, что атаман Дутов прочел наше письмо и ждет нас не дождется к себе. Советовали сейчас же позвонить в штаб войскового атамана. Меня смущало позднее время: было 3 часа ночи. Но пришлось подчиниться. Атамана в штабе не было, говорил его адъютант. Я просила передать атаману о моем приезде с офицерской командой. На вокзале попадалось много азиатских типов, с любопытством нас осматривали. Все мы так радостно были настроены, что лечь отдохнуть никто и не подумал. Около 5 часов утра приехал казачий офицер от атамана и сообщил, что атаман может принять меня хоть сейчас. Я назначила 8 часов утра. Отправилась в штаб в сопровождении Андриенко и двух казаков. Город произвел на меня убогое впечатление: дома все маленькие, жители по большей части азиаты. С вокзала до штаба ехали довольно долго. Я спрашивала у казаков, есть ли у них большевики. — Где их нет! Вестимо есть, элемент пришлый. Забились в щели, как мыши, боятся атамана, он долго разговаривать не станет, живо распорядится по закону, — ответил казак. Пришлось ждать минуть двадцать. Атаман был занят. В штабе находилось много арестованных большевиков-комиссаров. — Ценная добыча, — ухмыльнулся казак. Тут встретили нас офицеры, отосланные нами из Москвы в первый день… Вскоре адъютант повел нас к атаману. Кабинет его можно было бы назвать музеем, все говорило здесь о древности Оренбурга и казачьих традициях. Встав из-за письменного стола, Дутов сделал несколько шагов навстречу и сердечно поздоровался: — Ждал, сестра, каждый день. Много говорили о вас казаки, бывшие в альтдамском плену. Рад познакомиться. Разрешите принять при вас двух офицеров с докладом из Самары? Доклад длился недолго, помню, касался он того, как отбить золотой запас Государственного банка в Самаре. — Как доехали? Кого привезли с собой? — Доехали благополучно, а привезли 120 офицеров. — Не может быть,— откинувшись на кресло, удивился атаман. — Но как вам удалось? Андриенко протянул атаману бумаги, по которым мы доставили офицеров, и рассказал подробно о нашем комитете. Я передала комитетское письмо, атаман прочел его два раза и отложил в сторону. — К сожалению, офицерские отряды не у меня, а у атамана Каледина на Дону. Но это не помешает мне принять офицеров, прибывших с вами, тем более что скоро я двинусь на Самару отбивать золотой запас. Вижу, что ваша организация крепка и хорошо поставлена. Ко мне тоже едут отовсюду переодетые офицеры. Эту силу надо использовать. Но нельзя оборванных и измученных сразу посылать в бой, сначала — отдых. А для этого необходимы деньги и деньги. У меня в войске их вовсе нет. Созвал я наших милых купчиков, просил дать денег, не помогло, хоть и клянутся: «Душу отдадим за спасение России». Я им: «Оставьте душу себе, мне деньги нужны». Не тут-то было. Пришлось наложить контрибуцию — в миллион рублей. Дал сроку 24 часа, завтра утром должны быть доставлены. Все рабочие-большевики грозились забастовкой, так что одно оставалось — занять войсками городские учреждения, расстреляв предварительно зачинщиков. Рабочие комитеты я засадил в тюрьмы как заложников. Думаю, что голубчики призадумаются: знают — не шучу. Пробовали присылать делегации с требованием освободить арестованных. Несколько раз дал маху — принял. Но когда уже очень обнаглели — даже террором стали мне грозить и казакам, — перестал с ними церемониться. Теперь, когда приходит делегация, попросту зову казаков и они делегацию забирают. Что с ней потом делают — меня мало интересует. Сейчас Россия в таком состоянии, что разговаривать не время… Ну и прекратились делегации. Слава Богу, все в порядке. Получил я приказ от Ленина сдать власть Совету казачьих депутатов. Что же? Я ответил: «Мерзавцев и бандитов властью назвать не могу». Имею сведения, что мой от

Ещё :

This entry was posted in горячее из блогов. Bookmark the permalink.

Comments are closed.